208 / 486
расхаживает по лавке. Заглянул в ящик стола — а он по
лон денег. Палля помотал головой и не взял ни копейки,
задвинул ящик обратно. И тут увидел на полке: стоят бу
тылки в ряд. «Распечатай-ка одну», — попросил Палля
хозяина. Тот, говорят, открыл бутылку, налил полную
чарку. Палля пригубил — крепка водица! А Манюр ему
говорит: «Да ты выпей разом — и делу конец!» Тот возьми
и осуши до дна. И тут уж пошло-поехало: Палля сам
начал угощать хозяина, да еще с приговорками: «Знай,
Манюр бабай, теперь я к тебе по утрам буду приходить
целую неделю, и ты будешь выпивать по полштофу каждое
утро». Чарка за чаркой, Манюр уж с ног свалился, а Палля
взял ключи от лавки, запер ее, ключи снес Кандюку и
сказал: «Я твоего отца конокрадскому ремеслу обучаю».
Черный Палля сдержал свое слово: каждое утро он бу
дил Манюра, вел в его лавку и напаивал водкой. С тех
пор Манюр бабай по-настоящему втянулся в пьянство. Я
еще и сам помню, как он пил днями и ночами, причем,
в рот не брал ни крошки.
А вскоре семья выгнала старика прочь из дома. Бед
ный Манюр, говорят, пропил с себя даже рубашку и
ходил в подобранном на помойке камзоле без рукавов,
который выбросил какерлинский татарин Курбан Алим.
Ну, пить пил, а разум еще кое-какой оставался — по
мнил он, кто довел его до такой жизни, — Палля... И
как-то ночью Манюр подпалил дом Палли. Огонь поту
шили, но Палля так озлобился на Манюра, ой-ой...
Правда, отомстить так и не успел: Манюр доживал уже
последние дни, отпущенные ему богом...
Что тут поделаешь, хоть и полон дом богатства, а на
него жизни все равно не купишь. Помер старик. А гроб,
говорят, он еще за двадцать лет до своей смерти заготовил.
Обмыли Манюра бабая, одели; чтобы на том свете
было сподручнее ходить, положили в фоб белый посох;
в ендек-кошелек сунули любимую трубку с медной го
ловкой. Поскольку покойник при жизни любил выпить,
положили и бутылку «светленькой». Лоб вместо венчика
покрыли сотенной «катеринкой». Ничего не скажешь, воз
дали все почести, чисто по-чувашски похоронили, сам
тому свидетель...
На другой день к могиле Манюра бабая приходит один
пастух, глядит, а могила раскрыта, и сам он сидит в гробу
понурый, — видать, голова с похмелья раскалывается.
Пастух, ни жив ни мертв, развернулся и деру в деревню!
Рассказал о том, что видел, Кандюку. Те нас известили,
204