206 / 486
леный лук и соль, завернутую в тряпочку. Увидев еду,
Тухтар почувствовал голод.
А Шингель продолжал все оживленнее и веселее:
— Душа совсем было поникла. Водка, скажу тебе, —
это живое лекарство. Кто ее изобрел, кто научил делать,
черт ли, бог ли — все равно, но польза от нее, дорогой
мой, великая... К примеру, гложет тебя тоска проклятая
иль нужда заела — примешь этих чистых капель и на вре
мя забудешь все свои несчастья, сердце помягчеет... Так-
то. А говорим — значит живем... Смешно! Вон Алаба Ве-
люш говорит: солнце и для меня светит. Да я ж тоже не
против — оно, солнце, для всех светит, только греет всех
по-разному. Вот душа-то и мечется, горит, тут уж поне
воле ее чем-то утолить надо... А давай тебе спою один
куплет, а ты послушай. Ведь чувашская песня — она тоже
с умом сложена, да еще с каким! — Шингель потер лоб
и негромко запел:
Медовуха льется, медовуха льется,
Уль-тюль — тюль-тюль...
Но всегда найдется, да, всегда найдется,
Уль-тюль — тюль-тюль...
Кто от медовухи слишком хмельной.
Уль-тюль — тюль-тюль...
А кто от медовухи слишком хмельной —
Уль-тюль — тюль-тюль...
Тому укажите дорогу домой —
Уль-тюль — тюль-тюль...
Закончив петь, посмотрел на Тухтара.
— Ну, как? Мудра чувашская песня? А ведь смысл ее
не ахти какой. Заявился незваный гость к застолью, ты
его ковшом угости, а ручкой в спину ткни. Вот и все,
братец... А пел ее, говорят, один старик, что жил на той
стороне Волги, в деревне Сиктерме, звали его Тилли,
сам я его, правда, не видел и не слышал, но умные люди
слышали и меня научили... Эх, братец Тухтар, да дядя
Шингель знает этих песен — все семьдесят семь, только
поет их всего-навсего в поле! А где ж мне и петь?.. И все
же выпей со мной, Тухтар; когда предлагают от души,
ручкой ковша в спину не тычут. Давай, и закуска вон
имеется... Ну, добра тебе!
Парню не хотелось пить, но Шингель так уговаривал,
что отказаться было невозможно, А вдруг и в самом деле
на душе станет легче, горе хотя бы на время отступит,
мысли тяжелые покинут?..
202