41 / 140
И вот перед причастием зашел я к попу на исповедь. Поп
на этот раз принял меня одного, хотя прежде нас, детей,
принимал по пять-шесть человек зараз.
«Скажи, сын мой, скажи о своих прегрешениях», —
вкрадчиво заговорил поп. «Грешен, батюшка», — заладил я.
«Скажи, а учитель не вводит тебя в грех?» —вдруг спрашивает
он. «Я за него молюсь — он в Бога не верит». — «А ну-ка,
расскажи все... Вдвоем будем за него молиться. Я тоже пекусь о
нем», —скриводушничал поп.
Теперь, когда я вспоминаю это, сердце мое обливается
кровью: я, уверенный в порядочности попа, рассказал ему
все.
Дня через два Андрея Степановича забрали. С ним заодно
взяли еще троих-четверых. При мне же пришли стражники,
начали обыск, а меня выгнали. Андрея Степановича я увидел
уже только на подводе. Напоследок он как-то странно посмотрел
на меня, не то жалея, не то осуждая.
Родители позволили вернуться мне домой.
Но скверно стало у меня на душе. Накипевшая злость
распирала мне грудь. Два дня я ходил сам не свой, не проронив
никому ни слова; на третий день вечером, когда стемнело,
попова теленка, гулявшего на задах, столкнул в заброшенный
колодец.
Забрали учителя, закрыли затем и школу. На этом закон
чилось и мое ученье.
Без дела и без повода я начал слоняться по селу, начал
шалить: в хлебе давал иголку ни в чем не повинным собакам
и затем любовался, как они, бедные, мучались; свиней, забред
ших в наш огород, старался непременно проколоть вилами...
С годами я начал дуреть все больше и больше. Теперь уже
без всякого «воспитания» я сам стал набираться «ума».
Когда мне минуло шестнадцать, отец меня женил. Подобрал
невесту в соседнем селе, по слухам, скинувшую. Для меня,
оборванца, подходила, видать, и такая. Но семейная жизнь
мне тут же опостылела, и в первую же ночь после свадьбы я
избил свою жену. Бил я ее и потом. Больше всего раздражала
меня ее покорность.
Подросли братья, поженились. В семье пуще прежнего
пошли скандалы, ссоры. Начинают жены, затем впутываются
мужья —и пошла война.
37