38 / 140
глаза, начинает лизать их своим шершавым языком. Конечно,
проснешься, расхохочешься и, по-детски обнимая его,
комолого, тащишь к себе. Достаешь из сумки кусок хлеба,
потчуешь. Своими мутными глазами баран ласково смотрит на
меня и спокойно жует.
Вдруг, как-то раз, я вздрагиваю от крика отца: «С чего
чужую скотину хлебом кормишь? Что у тебя —хлеб лишний?
Когда образумишься, дурак?» —и тут же сам хлестнул барана
кнутом.
«Своего» и «чужого» тогда я еще не понимал, потому
заморгал в недоуменьи. Огретый отцом баран закрутил хвостом.
Именно это почему-то ожесточает мое расчувствовавшееся сердце.
И, когда после ухода отца баран снова решается подойти ко
мне, я теперь сам одергиваю его кнутом.
К полудню гоним стадо на водопой. Сгрудятся там овцы и
козы и пыхтят от жары, уткнувшись мордами к земле. Отец
уходит к одиноко стоящему раскидистому вязу. Кто-то с вяза
живьем содрал кору, вяз уже полузасохший, и тени от него
почти никакой. Под вязом этим разводим костер. Отец
закладывает в горячую золу картошку, меня же посылает с
наказом подоить козу и принести молока.
«Чью козу подоил?» — спросил он меня в первый раз.
«Чью же еще, свою!» —отвечаю я, ничего не подозревая. «Ты
что, с ума спятил? Какой пастух станет доить в стаде свою
козу? И когда только образумишься ты, глупый?»
Так день за днем «воспитывает» меня мой отец.
И вот однажды перед полдником я выискиваю в стаде
козу с большим выменем и выдаиваю ее всю. А вечером хозяйка
козы, тетя Чегесь, приходит нас ругать: «Почему все время
мою козу выдаиваете? Для вас, что ли, я ее держу?». Я еще не
совсем «образумился» и по глупости выпаливаю: «Только
сегодня и подоили-то!» — «Бредишь ты? — замахнулся отец
ложкой, — мы не доили! В селе, может, кто и выдоил».
Женщина, проклиная нас, уходит, а отец начинает отвязывать
висящую в углу веревку.
Я дико вскрикиваю, но не от боли, причиненной ве
ревкой, а от обиды. Расплакался, не могу уняться.
Мама смотрит осуждающе на отца и успокаивает меня:
«Несмышленый ты еще... Одной правдой не проживешь: иногда
и ложь нужна».
34