309 / 486
можно подумать, что его обладатель способен сотворить
то, что не под силу простому смертному. — Скажи, что
надо сделать? —Алаба на глазах становился свирепым.
— Да мы же вчера... — Шерккей не рад стал, что свя
зался с Велюшем.— Вчера мы с тобой честь по чести
договорились, иль забыл за ночь?
Велюш обхватил руками голову, напряженно сощурил
глаза.
— Голова болит, того гляди треснет. Похмелье жуткое,
черт бы всех побрал! А ты ни свет ни заря славно спяще
го человека будишь: Алаба да Алаба! Да сам-то ты всего-
навсего Лошадь!
— А я разве тебе не говорил, что все мы немного ло
шади?
— Э, нет! Ежели ты лошадь, то я с какой стати? Как
это первый гарнадир может быть лошадью? Нет уж, пусть
я есть и буду Алаба, а ты оставайся Лошадью, братец
Шерккей... Ах боже, боженька, и зачем ты явил нас на
свет божий? Ведь расколется моя голова сейчас на час
ти, ох расколется!.. А тут еще ты...
Шерккей однако не сокрушается, что появился на свет,
и не собирается заступаться за Велюша перед богом. Ему
важно сейчас довести разговор до доброго конца.
— Да похмелье твое мы поправим, — как бы между
прочим обронил Шерккей. Но Велюш понял его с полу
слова.
— А? Что ты сказал? Похмелье, говоришь, мое по
правишь? Да я тебе за это, брат Шерккей, с Хвалын-
ского моря царский корабль притащу и к тебе во двор
поставлю! Только поправь меня, Шерккей!..
— Да ладно, чего об этом говорить! Сказал — опо
хмелю, значит, опохмелю.
— Вот это добрые слова, приятно слышать, — Велюш
засуетился, засобирался, окончательно запутал веревку
от лаптя и, оборвав ее, кое-как завязал лапоть на ноге.
— Так ты придешь, говоришь, придешь?
— Приду! Прямо сейчас и приду!
Шерккей был страшно рад, что сумел прельстить Ве
люша, пообещав его опохмелить. Иначе бы не уговорить
ни за какие коврижки. А Шерккею Велюш в задуманном
деле ох как нужен!
— Скажи-ка, братец Шерккей, а чего мне у тебя сде-
лать-то надобно? — потирая кулаком глаза, поинтересо
вался Велюш.
—А придешь — сам и увидишь...
20. Черный хлеб.
305