263 / 486
— Помню, брат, помню, все до единого... только что
уж теперь-то? Плакать мне остается, плакать... — Шерк
кей выглядел жалким и беспомощным, голос его дро
жал, красные глаза были мокры от слез.
— Чего ж теперь плакать-то? Чувашу не пристало пла
кать. Будь, брат, как рябчик: даже если потроха из тебя
вылезут, три дня ты обязан еще прожить. Так нас учили
наши прадеды.
—Да душа бы только осталась, а прожить и меж кам
ней проживу...
— Не было бы этой беды, кабы ты меня в свое время
послушался.
— Чего уж теперь?.. Каюсь, брат, ох как каюсь, а что
толку?.. Прости меня, бога ради, прости...
Шерккей сделал шаг к Элендею, попытался опереть
ся обожженной рукой о его плечо. Элендей недовольно
проговорил:
— Чего мне тебя прощать? Скажешь тоже...
— Да, так уж оно, так...
Рассветало. При дневном свете беда Шерккея выгляде
ла еще ужасней, чем ночью: от дома и подворья осталась
одна зола, даже угли прогорели дотла и рассыпались в
пепел. Единственное, что уцелело, это доски, сложенные
в штабель в огороде под рябиной. «Хорошо хоть они не
сгорели», — отметил про себя Шерккей. Да живым уко
ром торчала среди пепелища закоптелая черная печь...
Люди разошлись по домам. К Шерккею и Элендею по
дошли Тимрук с Ильясом. Убитые горем, они молчали и
сочувственно поглядывали на отца.
— Где лошади? — спросил хрипло Шерккей.
— Одна у дяди Элендея, а другую лошадь не нашли... —
ответил Тимрук. — Корову вон на току привязали.
— Стало быть, сгорела в конюшне... Видел я, стара
лись люди ее выгнать, да не сумели. И сам я не сумел...
Сгорела, бедняжка...
— Да, жалко, славный был конь... Ну вы и корову к
нам сведите, — сказал ребятам Элендей. — Там ее подо
ят, а потом в стадо надо проводить.
Тимрук с Ильясом ушли.
— Пошли ко мне, — пригласил Элендей брата. — По
моешься, позавтракаем, потом снова сюда придем.
— Идем тогда... Ах, жалко лошадь, жалко...
Они шли серединой улицы, вчерашние враги, нын
че примиренные общим горем. Шли, как родные, не
торопливо перебрасываясь словом.
17
259