266 / 486
— Про него. Хороший он человек, брат, хороший. В
Симбирск он поехал, Тухтара в больницу поместить хо
чет.
Шерккей не стал дожидаться Элендея, вышел на ули
цу и зашагал к пепелищу. В ушах его все еще стоял шум
ночного пожара, казалось, он слышит отчаянный стре
кот трещотки, а в глазах полыхают красные языки пла
мени... Шерккей испуганно огляделся по сторонам: уж не
горит ли еще чей-нибудь дом на самом деле? Слава богу,
нигде ничего. Только на месте его жилища курится жид
кий дымок, а может, пар. Возле досок под рябиной Шерк
кей вдруг увидел деревянную бадью. Неужто ихняя? Вот
и все, что осталось от его хозяйства, — бадья... Шерккей
страшно обрадовался: ведь этой бадьей носила воду Сай
де, за ее пеньковую ручку держалась Селиме... Кто же
успел ее вынести?.. Шерккей решил впредь носить этим
ведром воду только сам, больше никому не доверять. И
тут увидел в воде свое отражение: это был совершенно
незнакомый ему человек, безбородый, коротко остри
женный, с лукаво поджатыми губами, готовыми в лю
бую минуту рассмеяться. Правда, щеки сильно ввали
лись по сравнению с прежним, да оно и понятно — не
спал всю ночь. Ну да ничего, зато руки у него сильные,
Шерккей чувствует свою силу. Да и не стар он еще! Что
ж, погорел, разорился, ну и что? Руки-ноги целы, го
лова на месте... И тут снова вспомнилась Шербиге, со
бирающая опаленных кур. Шерккей неожиданно рассме
ялся, но тут же погасил смех: бог знает, что люди по
думают... Ничего, он безропотно смирится с постигшей
его бедой, но не сдастся, а начнет все заново. Все-все
заново!
Самое страшное для человека — это утратить веру в
себя, в свои силы, лишиться всякой мечты. Ему не хо
чется тогда даже обойти лежащую поперек дороги заваль,
ничто не радует его и не интересует; состарившиеся меч
ты кажутся далеким несбыточным сном. Потеря веры в
любое дело подкашивает под корень. Человек в такую пору
слеп: он не убивается по случаю большого горя, никакие
душевные волнения не трогают его сгоревшего сердца,
даже бьющая через край радость его ничуть не задевает.
Дни ему надоели, ничто не травит и не тешит душу, го
лова пуста. Скопившаяся за годы сердечная боль сдается
без сопротивления. Остается одно чувство, инстинкт —
набить брюхо. Мало-помалу человек в таком состоянии
262