Бедный красный солдат. Быть может, и он был чувашем. В
деревне, возможно, и его ждала невеста. О, каково было бы
ей видеть это?
Понял тогда Пракий. Понял, что человекжесток. Вот тогда-
то впервые он сердцем почуял, что такое классовая борьба.
Прозрел Пракий и стал отличать классового врага, словно
уяснил для себя его цели, надежды, мысли. Вероятно, поэтому
теперь нежданно-негаданно вырывается:
— Вот ведь как они нас...
Поле, дорога, лебеда. Опять поле, опять дорога, опять
лебеда... Но полыни уже нет. Нет и кустов. Гаснущее вдали
солнце последними лучами ласково обнимает землю. Разливается
по миру легкая неуловимая грусть. В закатных лучах нежатся
и чистый воздух, и голубые поля, и темнеющий лес. Звонче
слышится песня кузнечика.
И, словно почуяв эту благодать, стал разматываться клубок
прошлого. Как в мутном половодье, то медля в водоворотах,
то стремительно вырываясь из них, поплыла мысль по памяти.
И опять же вспомнилась чужая сторона.
Лес. Высокие-высокие стройные деревья. Озеро. Большое,
чистое, и как очи, бездонное. Степь. Просторная, как память,
безбрежная, как мир, ровная, как спокойное море.
Вот он мчится вперед. Не мчится, а летит, распарывая
ветер. Не знаешь, на коне или на крыльях: такая легкость во
всем теле. Кружит голову счастье. Во, эта была жизнь!
Помнит Пракий... Прекрасно помнит. Вот офицер на
коленях... Лес, озеро... Запомнились и погоны офицера: светлые,
тканные серебром. Умоляет, бьет поклоны, извивается, как
змея, —просит пощады! Но тут же перед глазами предстает
тот ободранный красноармеец и словно, указывая рукой,
говорит: «Это — мой убийца». Как же не внять словам его,
родного? Нет, не щадил Пракий никого...
Помнит Пракий... И это прекрасно помнит. Вот он, словно
сокол, гонится за казаком... Степь. Ни кусточка. Нагоняет.
Большие от страха голубые глаза казака сверлят, заискивают,
умоляют: «Дай пожить!». Нет, не будетжалости! И опять, словно
напоминая о себе, звучат слова лежащего с выколотыми глазами
красного воина: «Я тоже умолял, но они не пожалели». То-то,
никто нас не жалел.
14




