24 / 140
ни чуточку... А сам-то потом солому, что ли, буду глодать?
Сдавай к тому же скорей, точно в назначенный срок. Комбайн,
что ли, уж соорудить —ведь иначе не успеешь. А возможно,
сват, они сами пригонят нам комбайн?
Ну, что ответишь, коль не отзывается душа? Скажешь,
что взбредет в голову:
— Значит надо... Надо, потому и требуют, — как-то
невпопад, тупыми вышли эти слова. Пракий и сам это почув
ствовал. Не нашлось острых слов: вроде обтесались об
остроту чужих.
— Мудрят все, — точит Ивантеев. — Небось, в колхоз
заманить хотят. Едва ли? Кто хотел, тот уж вступил. Остались
люди только нашего сорта. Но они устоят. Малость погодить, а
там... Кто его знает, что может случиться.
Помнит Пракий. Хотя и стыдно вспоминать. «Меня
причислили к своей компании», — подумал он тогда с со
дроганием, но промолчат.
Ивантеев испытующе взглянул на него. Затем, осмот
ревшись по сторонам, — нет ли кого? — заговорил с
расстановкой, словно объяснялся с человеком, забывшим
родной язык, но храбро и нагло:
— Сделаем вот так, парень. Не станем молотить. Всем
селом. Шепнем своим. Если сказать, голодными оставят... Кто
захочет остаться голодным? Мы все одно выгадаем: если не
обмолотим хлеб, в снопах не заберут, а если станут вынуждать
с обмолотом —народ взволнуется, может взбунтовать. Как-
нибудь оттянуть бы время. А там, авось, и Япония...
Помнит Пракий: остолбенел он, услышав такое, оцепенел,
больно передернулись сразу обессилевшие руки, ноги...
«Со мной, —вскипел он от негодования, —дравшимся за
эту власть, такой разговор? Неужто докатился? Вплоть до этого.
Выходит, забыл я красного бойца с прибитой ко лбу красной
звездой? Забыл? А ведь он требовал крови, возмездия, иско
ренения врага. Продажная душа! Изменник я!»
Через тело вплоть до сердца просочился отвратительный
смрад. Стало противно на душе до тошноты. Хотелось дать
затрещину ненавистному кулаку и убежать куда-то от его
мерзких слов и своей же накипевшей злобы.
20