228 / 486
проводили девичью пашню — хер аги, только я нынче
не больно в это верю.
— А я как раз об этом и хотел с тобой потолковать,
Эпселем бабай! — Кандюк заинтересованно зыркнул на
старика своими узенькими, как овсяные зерна, глазка
ми и заморгал часто-часто. Рот он держал полуоткры
тым, чтобы в любую минуту вымолвить нужное — угод
ное старику — слово. Но Эпселем молчал. Он внимательно
разглядывал гостя сквозь густые белые ресницы и словно
ждал, что тот еще скажет. Видя, что молчание старика
затянулось, Кандюк заговорил снова, медленно под
бирая слова:
— В прудах-озерах воды нет вовсе, реки того гляди
пересохнут... Раньше — да вы, старики, помните это луч
ше меня — воду да землю с соседних загонов воровали,
чтоб засуху отогнать. Вот я вспомнил этот обычай и ре
шил с тобой посоветоваться, Эпселем бабай, а то мы
нынче много чего забыли...
— Свет прошлых дней не воротишь, так что и вспо
минать их незачем, да и порядку-то никто не знает, как
и что делать.
— Мы надеялись, что ты помнишь, Эпселем бабай.
Прошу тебя — научи, как нам провести этот обряд.
Эпселем бабай снова молча смотрит на Кандюка сво
ими кружевными глазами, глубоко упрятанными за гу
стыми белыми ресницами-кружевами. А тот хлопает и
хлопает веками под пристальным взглядом старика и уже
корит себя в душе, что пришел сюда и завел весь этот
разговор.
— Наверно, думаешь, хлопотное это дело, да?
— Хлопотное — это куда ни шло, братец Кандюк. Не
красивое это дело, вот что плохо. Ты хоть знаешь, чем
оно пахнет?
— Да, знаю, Эпселем бабай...
— Нет, братец Кандюк, не знаешь: дело это связано с
большой кровью. Тайно его сделать не удастся — шила в
мешке не утаишь, и, коль прознает народ, тут уж вся
деревня ходуном заходит...
— Ай, пыятам*, — скрестив на груди руки, запричи
тала вдруг жена Савандея, — помню, как-то в деревне
нашей беда стряслась, так у меня до сих пор душа от
страха в пятки уходит...
— Ну, ты тут еще встряла! — сердито взглянул на жену
*Свекор.
224