181 / 486
кей напряженно молчал в ожидании, что скажут хозяева,
вылупив глаза и наморщив лоб. Обычно словообильная,
Алиме будто набрала в рот воды. И Кандюк продолжил
сам: — Вот, думаю, не поговорить ли тебе самому со
своей дочерью, сват? А? — голос, и без того тихий, про
звучал совсем неслышно. — Ты ведь ей отец, вот и по
проси ее, чтоб не упрямилась. Чего уж теперь противить
ся? Калым уплачен... Напомни ей об этом.
— Я чегой-то не пойму, про что, про что ты гово
ришь, сват? — Шерккей продолжал стоять у двери, пере
минаясь с ноги на ногу и хлопая воспаленными веками.
— Противится, говорю, сноха-то, сына близко не под
пускает, искусала всего... Разве ж можно так с челове
ком?
— Э-э...
— Нямась нынче в Буинск уехал, так ведь стыд на
люди показаться — весь в синяках, исцарапанный...
—Э-э...
— А как же! Неужто можно с нами так поступать?
— Эдак, значит, эдак... — Шерккей весь растерялся. —
Ладно, ладно, поговорю с ней, уломать попробую. А я
ведь думал, живут себе, живут...
— Живут — как кошка с собакой... Кемельби, ступай
пригласи сноху сюда, отец, мол, пришел, авось хоть на
отца поглядеть не откажется?
Кемельби вышла из избы.
— Так уж оно, — не утерпела вставить словцо Али
ме, — я ведь и сама замуж-то так выходила, только чтоб
противиться — упаси боже! Сама к тому ж была из бога
тых и то не смела...
— Да чего о тебе говорить-то! — махнул рукой Кан
дюк. — Тебе уж тогда за двадцать шесть перевалило, тебя
бы черт рогатый украл — ты и ему была бы рада!
Вернулась Кемельби.
— Говорит, ежели сам царь позовет, и то она не
пойдет.
— Ты бы сказала, отец, мол, твой пришел...
— Я сказала, а она все одно твердит — не пойду. А
отец, коль пришел, пусть сам, говорит, ко мне зайдет.
— Вот иди да поговори с ней!
— Тогда проводите меня к ней, поговорю я. Отца она
раньше слушалась и сейчас, гляди, одумается, — засуе
тился Шерккей. — Послушная была дочка, никогда не
ослушивалась родительского слова...
Своим умом он в самом деле рассчитывал уговорить
12. Черный хлеб.
177