165 / 486
— Изверг... Дочь родную пропиваешь? — и тут же бес
сильно уронила голову.
— Не твое это дело, мать, твое дело выздоравливать
поскорее, — тихо, скороговоркой проговорил Шерккей
и вернулся к столу.
Ильяс тут же сообразил, о чем идет речь. В темноте на
щупал лапти, быстро обулся, набросил кошачий малахай,
сохман и метнулся в дверь навстречу входившему Тимруку.
— Тимрук, ты проводил бы его на двор-то, а то забо
ится один, — заботливо сказал отец.
— Кто? Ильяс забоится? Да он такой же смелый, как
дядя Элендей!
Услышав имя брата, Шерккей так и передернулся.
— Ну, — обвел гостей счастливым взглядом, — мать
она пошумит, пошумит — и согласится. И ложки в пле
тенке постукивают, без этого не бывает. А я своему слову
хозяин.
—А как же иначе? На то ты и мужик!
Шерккею вдруг вспомнились слова знахарки Шерби
ге: господи, да неужто вправду они сбываются? Помнит
ся, она говорила, только не надо противиться... И тут
Кандюк опередил его мысли:
— Вот и я говорю, сват, мы ведь тоже не последние
люди, народ в деревне нас знает! Да что в деревне — нас
в волости да в уезде знают!
— И-и, сватушка, да за нашего Нямася желающих —
полна деревня! Сегодня же десятками готовы прибежать!
Только я поглядела, поглядела — близко ни одна не под
ходит. Да и он день и ночь вторит: Селиме да Селиме...
Уж с прошлого года забыть не может...
— Эдак, выходит, пюлех предписал... Мы ведь тоже
ничего не жалели для дочери, старались... Вот зять-то,
выходит, и не против, Нямась... Будь здоров, зятек до
рогой! — Шерккей наконец-то впервые отважился назвать
Нямася зятем.
Пили водку, медовуху, чарку за чаркой... Закуски на
столе полным-полно, а калач так и не починали.
Вернулся Ильяс. Ноги его были по колено в снегу. Ни
кто не заметил за разгоряченным гвалтом мальчишку. А
он, раздевшись, прошел к постели матери и молча юрк
нул под одеяло.
— И-ех, сватушка, душа поет, сердце радости полно!
Веселись давай до утра, пока мы... Ах, жалко, гармошки
нету! Да мы и так, без нее! —Алиме запела тонким скри
пучим голоском:
11. Черный хлеб.
161