человек будет равнодушен к нищете других? Ведь каждый
глоток пищи напоминает ему о голодных и обездоленных. И
всякую мысль о покое, удобстве и славе только для себя он
сочтет мелкой и недостойной. Наверно, потому революционеры,
борясь за избавление людей от гнета и нищеты, не щадят себя.
Разве не могли бы они устроить свое благополучие, если бы
думали только о себе? А я-то что? Я —особый? Чего же мне
терять?»
Заблудившийся в дремучем лесу радуется, найдя дорогу,
ведущую на солнечную опушку. И мозг подобен дремучему
лесу, коль потеряна путеводная идея. Обрадовался и Пракий,
—пробираясь сквозь трущобы, мысль его напала на надежный
след: «Потому и создают колхозы... Чтобы счастливо жилось
на земле. Как же иначе?».
Раздвинул плечи Пракий. Вздохнул полной грудью,
словно сбросил камень с нее. И коммунистов, вроде, от
благодарил: «Они-то делают свое дело. Делали и тогда, когда
я «ушел в кусты». Хвалить их надо!».
И тут же обжигающе, как молния: «Почему же не вступил
до сих пор? Струсил-то зачем? Выжидал, наблюдая, как другие
надрываются? Вроде, ты ни причем, твоя хата —с краю? Более
того, не мечтаешь ли о возврате старых порядков? Тогда уж...».
Катится телега. Проплывает куст, еще куст... Телега
тарахтит, но теперь и тарахтит-то приятно, не надоедливо.
Вьется дорога, пронизывая даль. Покатилась телега под
гору, зашумела сильнее. Круто. Должно быть, здесь мост,
вспоминает Пракий. У моста в ольшанике застрекотал
кузнечик: кого-то позвал, и затем огласил воздух нежными
трепетными звуками. Сладкой истомой отзывается эта музыка
в утомленном теле.
«Надо вступить. Вступлю. Хватит... Стыдно перед собой:
видишь, обидели капризного малыша. Неудобно, как перед
родной матерью».
Пошла теперь дорога в гору, полезла на холм. Напрягается
лошадь, рывками подается вперед и мерно вскидывает головой,
словно уверяя, что сил у нее хватит.
— Эй, айда, айда. Шагай... Вот и колхозники возвра
щаются, — вроде с лошадью беседует Пракий. Взмахнул
слегка вожжами. — И тебе вот, как их коням, подрежут
хвост и гриву подстригут. Будешь тогда...
22




