28 / 140
Мутным потоком проходит народ. Проходятлошадь, телега...
Проплывают шапка, картуз, борода... Поглощают ворота
колхозную артель.
— Подальше сворачивай, дядя Ивантей. Ну, куда лезешь?
Зацепишь вот... Убирай лошадь, — командует кто-то из
колхозных.
Тут же позади Пракия шумит, как неотвязчивая пчела,
Ивантеев. Бормочет, ворчит —слушать тошно. Будто ворошит
внутренности каким-то противным и тупым предметом:
— Куда лезешь?
Погоди, пока они... Доконали уже Тимушкина коня, а
такой был добрый, справный... Погляди-ка, сват Пракий,
телеги-то, телеги... А ведь орут: «Строим, новый мир строим...».
Строят... Ломать гораздытолько. Народного много пока. Апридет
время то... Пусть уже до поры... Кожей своей, кровью
расплатитесь! Настанет оно, придет то время!
Словно что-то оборвалось внутри у Пракия. Хлестнуло по
лицу чем-то твердым и упругим, вроде, туго закрученным. В
груди все затаилось: замерло сердце, захоронив в глубине свои
глухие удары, от сдерживаемого гнева перехватило горло,
прервалось пышущее жаром дыхание.
Оборотился Пракий... Ярость грозы, свирепость льва, оскал
волка —на лице Ивантеева. Даже стало жутковато.
И память-мгновенно перенесла его в далекие края, в
Сибирь. Вот так же, должно быть, выглядели казаки, за
мучившие красноармейца. Опять перед глазами встала страшная
смерть: запекшаяся кровью черная дыра на темени, прибитая
ко лбу звезда...
«К чему жестокость? Неужель человек свирепее дикого
зверя?» Нет, не спрашивал так теперь Пракий. Вот только что
еще раз увидел он этот оскал жестокости, понял, откуда
она, эта жестокость. Нет места больше сомнениям. Наверно,
поэтому кулаки его сжались и рот ощерился в грозном окрике:
—Замолчи сейчас же! Кулак! Твою кровь сначала выпьем!
И сразу близкими, желанными, милыми показались .и
проходящая артель, и конь с подрезанным хвостом, и
поломанная телега, и вон тот из артели, идущий последним:
рубашка навыпуск, без пояса, шагает уверенно и разговаривает
о чем-то с товарищем.
24