25 / 140
* * *
Дорога, поле, лебеда... Опушка леса уже совсем потемнела.
Тучи исчезли, растворившись в синеве. Заходящее солнце
загляделось на землю, словно чего-то надет от нее, а может
быть, любуется ею перед тем, как проститься.
Уж очень прозрачен воздух перед закатом: все видится
четко, все просматривается —ничего не скрыть. Почему же
так скрытен человек? К чему прятать ему свои помыслы,
надежды, настроение? Удивительно!
—Но-о-о, айда. Скоро придем, Лизук, наверное, ждет с
нетерпением. —Пракий теперь успокоился, казалось, отлегло
от сердца, отстоялись мысли.
Впереди простирается колхозное поле. До села совсем
близко. Земля черная, как сажа —только что подняли зябь.
«Ведь хорошо же вспахали. А говорят, плохо работают, —
размышляет он, оглядывая пашню. — Болтают там разные
Ивантеи. С чего плохо работать им? Ведь они тоже земледельцы,
как и мы.»
Где-то в глубине, в каком-то тесном закоулке черепа,
робко-робко шевельнулась трусливая мысль: «Аесли вступить
в колхоз... Что же задерживает меня?».
С глаз медленно как бы спадала завеса тумана, и мысль
расхрабрилась: «Верно, вступить... Взять и вступить».
И тут же перед глазами предстал осточертевший образ:
Ивантей —скрыл злобу, разговаривает. Сельчане внимательно
слушают его и смотрят с явным удивлением, словно что-то
случилось. Колхозный вожак, бывший друг, несколько высо
комерно и чуть бравируя заключает: «Ну вот, все равно
вступил».
—Вот чего не хочу видеть. Ведь, именно этого и боюсь.
Солнце закатилось. Обдало сырой прохладой. Обретают
покой и тело, и душа. Успокоилось и сердце.
И вдруг заурядная серая мысль зардела и показалась
значительной и завладела вниманием: «Жизнь села слишком
дика, сера, скучна... Одноцветна, однообразна. Сверху —кто
позубастей, понаглей, —богачи, «уважаемые» люди. Внизу же
—труд без меры и в меру достаток. Безмерный труд ради хлеба
с картошкой. В чем вина этих, кто внизу? Нет ее... А в чем
состоит настоящее счастье? В том, что живешь для себя, живешь
сыто и в достатке? На ведь это по-свински. Какой порядочный
21