154 / 486
отказываться от поздравительной чары, выпей на здоровье.
Элендей, не принимая чары, молча оглядывался по сто
ронам.
— Где Селиме?! — наконец крикнул на весь дом.
Голос его не предвещал хорошего. Сидевшие за сто
лом, как по команде, поднялись на ноги.
— Ты нас спрашиваешь, где Селиме? — вкрадчиво на
чал Кандюк, удивленно разведя пухлые мягкие руки. —
Где ж быть молодым в такой день? Неужто сидеть с нами,
стариками, в душной избе? Чего ж из-за этого волно
ваться? Вернутся, нагуляются — и вернутся... А коль
пришел к старшему брату, сел бы рядком да поговорил
ладком, честь оказал...
— Не время радоваться, Кандюк бабай!
— Вот те на! Кто же не радуется на масленицу?
— Постой, ывалзем, какие ты страшные слова гово
ришь? — Сайде разволновалась не на шутку.
— Крики я слышал, тетя! Селиме это кричала, точно...
Какие-то чужие, на серой лошади, из деревни как ветер
выехали. А моя лошадь не очень... Не догнал...
Чарка выпала из рук Сайде, пиво разлилось по полу;
она и сама покачнулась и упала бы, если бы не подхва
тивший жену Шерккей.
— Чего ты? Чего ты, Сайде? — спросил он дрожащим
голосом.
— Ничего... Голова закружилась... Спала ночью плохо,
потому, наверно...
XX. ТЯГОСТНЫЕ ДНИ
Тухтар по обыкновению проводил долгие зимние ме
сяцы по окрестным деревням. Сдружившись с чувашами
из Пулмандыша, он научился у них валять валенки. В де
ревне ему одному жить было не в радость, к тому же весь
его небогатый урожай хранился в закромах Шерккея, и,
разумеется, если бы он сказал, что у него кончился хлеб,
Шерккей наверняка дал бы ему, но не осмеливался про
сить, кланяться, да и не любил этого. Тем более теперь,
после того, что произошло между ним и дядей Шеркке-
ем, он уже и не помышлял когда-нибудь переступить по
рог его дома. С Селиме же они договорились так: сейчас,
до масленицы, Тухтар поездит по окрестным деревням,
поваляет валенки и сколотит немного денег — ведь на
чинать хозяйство совсем без них никак невозможно. На
150