ни с сего начинавший браниться, сегодня был веселее
всех остальных, ни на минуту не закрывал рта.
А на улице все гуще становились голоса поющих: к
масленичным песням присоединились застольные — это
пели возвращающиеся из гостей. Кто-то, проходя мимо,
поздравил и Шерккея: «Тавси!» — громко раздалось под
самым окном. Желая узнать, кто бы это мог быть, Шерк
кей приник было к темному стеклу, но никого не увидел.
Безудержно звеневшие днем колокольца поутихли, а к
ночи замолкли вовсе. Кто-то из приехавших на праздник
из других деревень остался ночевать здесь, в Утламыше,
другие поспешили по домам. Тимрук тоже завел во двор
свою каурую, распряг и проводил в конюшню, бросил
сена. Сам зашел в дом.
— Ну, славно ль покатались, сынок? А Ильяс где? —
ласково глядя на сына, спросил Шерккей.
— Ильяс к соседям забежал, наверно. Я тоже к Хеми-
ту схожу, — ответил Тимрук.
— Ступай, ступай тогда. А за лошадью сам присмот
ри, сынок...
Тимрук скрылся за дверью.
Совсем стемнело. Но в избе было светло — Сайде по
просила на сегодня у соседей пятилинейную лампу, ко
торую Шерккей называет «горящей машиной». Длинные
тени от лампы начинаются на полу и упираются в пото
лок. Под печкой резво цвиркают сверчки. Кажется, в ма
ленькую избушку чувашской деревни возвратились древ
ние обычаи — люди говорят тихо, размеренно. Вдруг дверь
избы широко распахнулась, и в проеме вырос Элендей в
распахнутой шубе.
— Э-э, смотрите-ка, брат, братишка! А мы только что
тебя поминали, ты и легок на помине! — Шерккей сде
лал вид, что страшно обрадовался. — Говорил же тебе,
мол, не вытерпишь, придешь! Э?..
Элендей тяжело дышал и был весь мокрый от пота.
Увидев сидящих за столом, на миг так и остолбенел, по
том крупными шагами прошел вперед, остановился на
против Шерккея. Густые брови его нервно подрагивали,
губы передергивались, но он еще продолжал сдерживать
себя.
— Ывалзем* Элендей, — Сайде подошла к деверю с
наполненной чарой пива, — спасибо тебе, что пришел
в коренной дом, честь оказал. Не станем ссориться да
“Ласковое обращение к младшему брату мужа.
149




