63 / 140
Скажешь, помешался Митрофан на музыке. В голове его
сочинялись удивительные мелодии. Вообразив, что он их
проигрывает на скрипке, он то и дело вскидывал пустые руки
и колдовал ими в воздухе перед собой. Когда же вечером,
придя к учителю, он брал уже скрипку, те мелодии и впрямь
приходили ему под смычок.
—И вправду —Ломоносов ты! —восклицал тогда счаст
ливый учитель. —Не зря дал я тебе фамилию эту.
Конечно же, у мальчика отрастали крылья.
О Михаиле Ломоносове Митрофан знал совсем мало. Знал,
что он —сын крестьянина («как и я!») —приехал с обозом из
Холмогор в Москву («а я сумел бы?»), выучился и стал
академиком; помнил стих, выученный еще в школе:
Не без добрых душ на свете, —
Кто-нибудь свезет в Москву,
Будешь в университете,
Сон свершится наяву.
Всякий раз, когда этот стих приходил на ум, Митрофану
чудилось, будто он слышит шаги по мягкому снегу и странные
голоса в звонком холодном воздухе. И где-то далеко-далеко
мерещилась Москва —чужой, незнакомый город, пестующий
великих людей. И отчего-то становилось грустно, хотелось
заплакать.
Рядом с селом в саду на другом берегу реки стоял дом
лесничего. Как-то раз в этом доме зазимовал младший брат
лесничего профессор Викентий Карлович. Оказалось, за
революционные убеждения его лишили работы в городе. И
вот, не зная куда определиться, он на время приехал сюда.
Викентий Карлович и сам, и его жена были людьми на
редкость добрыми и общительными. Они не чуждались местных
чувашей, ходили к ним в гости, лечили их детей. Их дочь —
ее звали Мартой —была на три-четыре года моложе Митрофана
и тоже училась в сельской школе. Красивая была она, стройная,
с белыми льняными волосами. Митрофан все сравнивал ее с
одним из тех ангелов, которые, как полагал он, сходят с
неба при пении «Иже херувимов». Он робел перед ней, даже
не смел поднять на нее глаза. Когда же Марта смотрела на
него, в сердце его вливалась какая-то бодрящая сила, душа
запевала дивные песни, а самому почему-то хотелось быть
безупречно чистым.
59