67 / 140
прошло минутное смущение, Марта, счастливая, посмотрела
на Митрофана. Затем, словно спохватившись, села за пианино,
быстро нашла то дьявольское место и продолжила игру.
Откуда такое вдохновение? Не этот ли порыв давно
занявшейся любви так воодушевил Марту? О чудо! Ей не зря
показалось, что она одолела-таки Вагнера. Да, одолела! Лицо
Марты вновь засияло радостью:
—Наконец-то! Вот он! Слушай, Ломоносов, и прочувствуй
полную силу и мощь Вагнера! Как долго я билась над этим
местом, как долго оно не давалось? Вот оно теперь! Вот он,
настоящий Вагнер!
И действительно, в музыке теперь ярче звучало и веселое
ликование, и окрыляющая радость, и еще нечто такое, чего,
видимо, не выразить словами.
Пришел Викентий Карлович.
—Здравствуйте, Ломоносов! Что с тобой, Марта, —слышу,
ты играешь с необыкновенным подъемом?
—Не знаю, папа! Не знаю. Но почему-то я сейчас так
уверена в себе, что, кажется, смогу одолеть все. Мне так легко,
словно я обрела крылья, и вот-вот взлечу за этими звуками
ввысь.
Легкая тень набежала на глаза Викентия Карловича:
родительским сердцем он понял все. Но, обращаясь к
Ломоносову, заговорил как ни в чем не бывало, совершенно
спокойно:
—Из Москвы меня просят написать предисловие к вашей
книге...
—Да?.. О, как хотел бы я, Викентий Карлович, знать
ваше мнение о ней.
Викентий Карлович медлил. Дождь, кажется, прекратился,
но еще было слышно, как шумит вода в водосточных трубах.
—Помнишь ли, Ломоносов, —неторопливо продолжил
Викентий Карлович, —много лет тому назад ты как-то мне
задал вопрос? Ты играй, Марта, играй — под Вагнера нам
будет приятнее беседовать. Ты спросил тогда, сможешь ли и
ты написать книгу, стать профессором. Я тогда посмеялся.
Виноват. Время было такое. Так вот теперь, хотя с той поры
прошло около четверти века, я, с радостью исправляя свою
ошибку, утверждаю: ты уже написал прекрасную, ценную
книгу, и, кроме того, ты станешь известным профессором.
63