77 / 140
Опрокинулся навзничь обреченный солдат, застонал. Потом
глазами, полными яростного огня, посмотрел в сторону уже
терявшегося из вида офицера, заскрежетал стиснутыми то ли
от боли, то ли от бессильной злобы зубами и гневно прокричал:
«Сгинь!».
До сих пор не соображу, кому он бросил это проклятие:
тому бездушному офицеру или зачинателю той ужасной войны,
царю?
Перевязав раны, я попытался поднять его, но вижу: солдат
не жилец. Однако, видимо, из последних сил он все же
заговорил: «Село наше — на Волге. Средь яблоневых садов.
Сейчас яблоки там созрели. Девушки под звонкие песни,
наверно, снимают румяные плоды. Вспоминает ли меня хоть
одна из них? Ну, пускай, даже не девушка, а кто-нибудь...
Есть ли хоть одна душа, помнящая меня? К чему, зачем эта
напрасная смерть?». Сам уже не может головы поднять, лицо
стало мертвенно-бледным. А я все же утешаю его, как могу:
Вот, говорю, наша армия победит... Тогда... И что-то другое в
этом роде.
Солдат, видимо, хотел отмахнуться от моих слов, но уже
стынущая рука только вздрогнула. И впрямь, подумал я тогда,
разве для погибающего солдата важно, победит там армия или
не победит —не все ли равно?
Тут в избу вошел почтальон наш, Кузьма Горбатый, и
дядя Элександр сразу умолк. Он, дожидавшийся письма от
сына, служащего в Красной Армии, прямо-таки всполошился:
—Что, Кузьма, аль письмо от Ванюка?
—Да, есть.
—Врешь ты!
—Честно, есть.
Дядя Элександр просиял от радости и, получив письмо,
стал внимательно осматривать его. При этом он, возможно,
гадал, не лучше ли прежде прочитать письмо со своей семьей.
Но, видимо, не выдержал и решительно здесь же вскрыл
конверт. Все разом сгрудились около дяди Элександра и
насторожились.
«Дорогой папа, —писал Ванюк, —пожалуйста, не беспо
койся: мне уже хорошо. Вот только что меня навестил наш
командир. Он принес мне добрую весть и очень этим обрадовал.
Хотя еще болят мои раны, но я счастлив. Третий день я лежу в
73